Шепиловский Александр Ефимович

Глава 5
Весь космический флот Солнечной системы, обсерватории на планетах и крупных астероидов были оповещены о принятии сигналов передатчика. Сигналов не было. Но, учитывая огромные расстояния в космосе, не теряли надежды на прием.
А я все думал, каким образом передатчик перемещался, как он прошел сквозь стены в лаборатории? Глупый, может, вопрос, но у Владимира спрашивать я ничего не стеснялся. Спросил и об этом. Он меня похвалил:
— Молодец, Шурка! Хороший вопрос, только сразу не ответишь. Передатчик сквозь стены не проникал, не было вообще никакого движения, никакой скорости, он просто изменил свои мировые координаты — был здесь, стал где-то там. При флуктации Поты-Попы ка-спираль возбудилась, пространство в нужной степени искривилось и проделало с передатчиком этот «фокус».
— А какая сила искривила пространство?
— Я же говорю, Пота-Попа — это сколлапсированная масса вещества в нашей «Аленушке».
— Черная дыра?! — не поверил я, и при этом даже стало жутко.
— Да, так в старину называли ее.
«Черная дыра» — это своеобразная астрофизическая экзотика. Звезды светят миллиарды лет и находятся в состоянии равновесия. Но иногда, по мере выгорания ядерного горючего, равновесие нарушается, и создаются условия, при которых под действием внутренних сил тяготения звезда начинает сжиматься, поверхность ее стягивается. Тяготение все возрастает и еще сильнее сжимает звезду. Вещество уплотняется все больше и больше, уже сжимаются электронные оболочки атомов, сжимаются и их ядра. Выделяющаяся при этом колоссальная энергия уже не может покинуть падающую в саму себя звезду, потому что в ней возникает невероятной величины гравитационное поле, которое продолжает сжатие. Масса звезды не меняется, а размеры ее уменьшаются, ускорение и энергия возрастают. И тогда наступает гравитационный коллапс, этот чудовищный взрыв внутрь до немыслимой плотности. Сила притяжения уже столь велика, что раскаленную звезду, а точнее, уже не звезду, а качественно новое образование, не может покинуть ни одна частица, ни один луч света. Образование становится невидимой пространственной бездной, замыкается само в себе, все поглощает внутрь и ничего не отдает наружу. И даже всесильное поле тяготения замыкается на себя, а пространство вокруг схлопывается. Это и есть «черная дыра». Теперь звезды вроде бы и нет. Это, можно сказать, мертвая материя, точнее, материя в летаргическом сне. И только прямое столкновение с ней, да притом с приличной скоростью, может разбудить ее. Но лучше не будить. Тут такое начнется, такое… фантазии нет!
— И эта «черная дыра» у нас под носом? — не мог поверить я. — Так спокойно и покоится в «Аленушке»?
— Да, в «Аленушке», и именно покоится, в поле первичности. Но это поле отнюдь не первичное, его так называют по привычке. Понимаешь, Сануля, поле первичности, и ка-спираль и эту черную дыру можно лишь приближенно представить себе математически. Оно вроде бы все так, только не совсем так. И то, что мы себе представляем, это слишком грубо и весьма поверхностно. Просто мозг человека так устроен, что не может одновременно охватить, связать и осмыслить все стороны явления или процесса, потому что в них сплошные относительности и абстракции. Вот и приходится выкручиваться, воображать то, что вообще невоображаемо.
— Странно, Володя, а как же вы создали всю эту аппаратуру?
— А так же как и вы в двадцатом веке, не зная толком устройство атомного ядра, не зная полного механизма взаимодействия ядерных сил и даже не имея единой системы элементарных частиц, создали атомную бомбу, строили атомные электростанции и ускорители частиц. Создавая — открывали, изучали. И мы также, не умнее вас. Сколлапсировать, Санчо, могут не обязательно большие массы. Любая масса вещества, достигшая объема с критическим гравитационным радиусом, переходит в коллаптическое состояние, будь то звезда, планета, или вот этот смешной диван и даже молекула. Конечно, не все они будут устойчивыми, но и устойчивых тоже много, как, например, наша Пота-Попа. Масса ее — пятьсот сорок миллиардов тонн.
— С ума сойти! Посмотреть-то ее можно?
— Она на то и дыра, что ее не увидишь. К тому же она меньше пылинки. А ты как думал, такая вот плотность.
— Где вы ее взяли?
— Получили искусственно. Но моей заслуги в этом нет, — и, видимо, что-то вспомнив, Владимир потускнел. — Есть такие люди, Санек, по сравнению с которыми я недоучка, обыкновенный первоклашка.
— Кто они?
— Потапов и Попов. Самородки, умницы. Где-то они сейчас, только бы не теряли надежду, — Владимир еще сильнее потускнел и поведал мне грустную историю.
Теория искусственного получения «черной дыры» из небольших масс была разработана еще сто двадцать лет назад. Понадобилось еще семьдесят лет, чтобы в лаборатории сколлапсировали массу в одну стотысячную грамма. И на этом все закончилось — дальше шел запрет природы. С такой мизерной массой «черной дыры» экспериментов не проведешь, уж больно микроскопические области пространства искривляла она.
Но однажды откуда-то из глубинки, из северной тайги вынырнули два неразлучных друга Потапов и Попов. За три года они почти заочно с отличием закончили девятилетний курс обучения в университете и попутно ухитрились разработать и опубликовать солидный научный труд по физике планкеона — у них был проницательный, изощренный ум. Но они были чудаками. Труд тот изобиловал остротами и шутками, но мысли были великолепными, а расчеты — точными. Потапов и Попов в жизни были людьми неискушенными, таежниками, и не всегда можно было понять, когда они серьезны, а когда попросту дурачатся. Веселые, беззаботные, они ссорились между собой по пустякам, надевали боксерские перчатки и лупили друг друга, после чего мирились. Много было интересных, серьезных и забавных настольных игр, но они признавали лишь игральные карты и бережно хранили потрепанную колоду, в которой бубновая девятка была самодельной. И эти два необычных человека сумели доказать и убедить Ученый Совет, что могут получить искусственную «черную дыру» приличной массы. Два года шла подготовка экспедиции к поясу астероидов между орбитами Марса и Юпитера. Был найден подходящий для эксперимента двойной астероид, в сущности — это два астероида, вращающихся вокруг общего центра масс, этакие каменные глыбы поперечником шесть и восемь километров. Больший из них предназначался для превращения в «черную дыру», а на меньшем началось строительство станции и необходимых сооружений. И все это время накапливалась вакуумная энергия. Потопов и Попов проделали титаническую работу, не забывая, однако в короткие минуты отдыха сыграть в «дурачка» и поссориться. Они плакали, не стесняясь людей, если в чем-то ошибались, и веселились как дети, если дело шло на лад. С удовольствием брались за самую грязную черную работу. В центре большого астероида пробили шахту и установили аппаратуру с дистанционным управлением. Сколько было шума и споров! Но чрезвычайно упрямые Потапов и Попов настояли на своем: они не доверяли автоматике и поэтому должны были сами включить установку, которая даст толчок и создаст условия для возникновения коллапса. Большой отряд строителей и ученых отбыли на кораблях в безопасную зону. В назначенное время толчок был дан. Вспыхнуло обжигающим светом небо. Астероид стал быстро уплотняться и уменьшаться, и уже ни какая сила не могла остановить начавшийся коллапс. За доли секунды астероид сжался до размеров пылинки, превратившись в «черную дыру». Но ее еще нужно было удержать в галактических координатах и доставить на Землю, поэтому в последней стадии коллапса поле первичности охватило сферу с рождающейся «дырой». На станцию ринулись корабли, поздравляя на расстоянии Потапова и Попова и требуя назвать новое образование по традиции их именами. Друзья в шутку называли друг друга Пота и Попа, так пусть этим двойным именем и нарекут «черную дыру». И вдруг началось бурное истечение вещества металлических ферм орбитальной станции. Другими словами «черная дыра» на миг открылась, не вся открылась, а как бы образовалась щель неустойчивости и, вырвавшийся из пут тяготения узконаправленный пучок энергии вызвал реакцию расщепления в каком-то планкеонном квокере. Раскаленная струя плазмы истекающего вещества создала реактивную тягу, и станция с возрастающим ускорением устремилась в Большой космос. Встревоженные люди услышали спокойный голос Потапова: «Уходим в небо», а Попов так же спокойно добавил: «И, кажется, навсегда». Всполошился весь космический флот Солнечной системы. С Плутона были сняты экспедиционные ракеты и направлены на перехват станции. Находящиеся в этом секторе грузовые и туристические корабли изменили свои маршруты и бросились на помощь. Станция каждую минуту могла взорваться. Потапову и Попову каким-то образом удалось остановить реакцию, к счастью, как раз вовремя, потому что уже было достигнуто опасное для жизни восьмикратное ускорение. Но скорость станции уже возросла до тысячи ста двадцати километров в секунду и дальше она летела по инерции.
А самые быстроходные корабли могли развить скорость на семь километров в секунду меньше и поэтому не смогли ни догнать, ни перехватить станцию. Через два месяца Потапов и Попов вылетели из Солнечной системы и покинули ее, устремляясь в межзвездное пространство. Связь прекратилась.
— Они погибли? — спросил я.
— Что ты, что ты! Продовольствия и кислорода им хватит на сто с лишним лет. А летят они уже шестой год, и все молчком, без связи. Вычислена траектория полета: станция направлена точно к звезде эпсилон Индейца. В общем-то, это недалеко — три с половиной парсека. Через тридцать три тысячи шестьсот лет станция достигнет этой звезды и, скорее всего, станет одним из ее спутников. А Потапов и Попов станут первыми людьми, достигшими чужого солнца.
— Мертвые?!
Владимир укоризненно покачал головой:
— Ну и мысли у тебя. Они еще молоды, лететь им да лететь. Мы же не сидим, сложа руки, мы думаем, работаем. Даст бог, Санек, вернем их на Землю. А лично я в этом твердо уверен.
Ну и язычок у Владимира стал. Мы так часто бога не поминаем, как он.
— Надеетесь построить фотонные ракеты? — спросил я. — Догнать их?
— Что ты мелешь? Все это фотонные, гиперонные и аннигиляционные ракеты имеют лишь теоретический интерес. Чтобы тысячетонные массы летели с околосветной скоростью — на дурака рассказ. Ведь как ни глубок космический вакуум, межзвездная пыль и газ буквально испепелят любую ракету. А лететь с меньшей скоростью сотни тысяч и миллионы лет просто нет смысла. Надо другим способом уметь преодолевать пространство, уметь манипулировать им — встряхнуть, скрутить и вывернуть наизнанку. Тогда оно само доставит тебя в какую хочешь точку вселенной. Этим, Санечек, мы и занимаемся.
Владимир помолчал и с иронией усмехнулся:
— Для начала вот передатчик куда-то «закинули».
— А эта Пота-Попа уникальная и единственная? И только в нашем институте?
— Нет, их с тех пор много получили. И побольше нашей есть. Спасибо Потапову и Попову, научили делать дыры.
Мне почему-то стало обидно, что при такой развитой науки и техники земная цивилизация не может спасти двух человек. Я заочно полюбил этих самоотверженных космических робинзонов. Чем они занимаются, о чем думают, таят ли надежду на спасение?
Вечером я стоял на берегу Ингоды, смотрел на убегающие вдаль лесистые сопки, на красный диск заходящего солнца и с грустью думал о мчащихся в бездну космоса Потапова и Попова. Не может быть, чтобы их не спасли. Обязательно спасут! От этой мысли поднялось настроение. Небо полыхало. Багровые облака, будто подсвечиваемые снизу раскаленными углями, были очень красивы. Такие же закаты я наблюдал из окна своей комнатушки на улице Новобульварной. Не знаю как в других местах, а у нас летом в Забайкалье закаты, каких поискать надо. В береговых зарослях увидел куст шиповника с красными ягодами. Взял в рот несколько ягод, выплевывая бархатистые косточки на землю. Вспомнил детство, походы, рыбалки с ночевкой. Скинув туфли и закатав штаны выше колен, я полез в воду ловить раков. Вот один пятится, пятится… Не успел пучеглазый юркнуть под камень, как схваченный рукой за спинку, полетел на берег.
— Саша! — услышал я удивленный женский крик, — Ты что там делаешь?
В тонком, длинном до пят платье, сквозь которое слабо просвечивали ноги, на берегу стояла Юлия.
— Ра…раков ловлю, — оторопело ответил я.
— Ой, как интересно! — она хлопнула в ладоши. — Я тоже хочу ра-раков ловить. Научишь?
Еще и передразнивает.
Я робко сказал, что учить тут нечему, хватай половчее за спинку и вытаскивай из воды. Юлия одним приемом стянула через голову платье, и мне показалось, что она без купальника. Я моментально отвернулся и, наверное, стал краснее заката. Не знаю, почему я удержался на ногах, так как от такой неожиданности должен был свалиться в воду. Юлия приближалась ко мне. Я стоял как болван, завернув голову так, что трещали шейные позвонки, да еще делал при этом дурацкий вид, будто что-то разглядываю на горизонте.
— Мамочка, сколько здесь камней! — тихо воскликнула Юлия и, ища опору, схватила меня за руку. Все! Настал конец света, надо поворачивать голову. И я со страхом повернул ее. Фу, боже милостивый, да это же такой телесного цвета купальный костюм. Я осмелел. Пройдя несколько шагов, увидел рака и поймал его. Скоро и Юлия поймала. Рак бил хвостом и шевелил клешнями, а она смотрела на пучеглазого и визжала, пока я не крикнул, чтобы кинула его на берег. Оба мы вошли в азарт, кто быстрее поймает и больше. Дно было усыпано крупной галькой — ступням больно. У Юлии подвернулась нога, и она уже было упала, но я инстинктивно схватил девушку за талию и прижал к себе. Сердце мое застучало, заколотилось. Мне стало жарко, но выступивший на лбу пот как всегда был холодным.
— Спасибо, — улыбнулась Юлия.
Мы вышли на берег. Я лихорадочно стал опускать закатанные штанины, стесняясь своих волосатых ног, может, еще и кривых. Вот уж никогда не задумывался над этим, а тут вдруг подумал. Часть раков уползла в реку. Остальных мы собрали.
— Что будем с ними делать? — спросила Юлия.
— В детстве мы их варили и ели, — глядя куда-то в небо, ответил я. Когда же она наденет платье? Ну не могу же я на нее такую смотреть. Будто поняв это, девушка надела платье.
— Ты синтик или натуралик?
Не зная, что это такое, у меня хватило ума от растерянности ответить, что я все вместе.
— Ты очень забавный парень, Саша. Ты любишь животных, да?
— Вообще-то люблю. Помню, дворнягу одну прикармливал, так чуть плакал от жалости, когда она под «Жигули» попала.
Тьфу, совсем из ума выжил! Нашел что вспомнить. Но почему она о животных спрашивает? Оказывается, она разговор к бегемоту подвела. Я был взволнован и боялся опять что-нибудь невпопад ляпнуть. И, конечно, ляпнул. На вопрос, давно ли я дружу с Владимиром, я догадался ответить, что сразу, как квартиру получил.
Юлия с любопытством глядела на меня:
— Говоришь, дворняга твоя под «Жигули» попала? Это, кажется, марка старинного автомобиля. В каком веке их выпускали?
— В двадцатом.
— И где же такой антиквариат еще бегает?
— Сейчас, наверное, нигде.
— Очень занимательно. Ты не такой, как все, ты особенный. Это я сразу подметила. Человек-загадка.
— Как человек я не загадка. А вот мое появление здесь — загадка.
Глаза Юлии расширились и она как-то радостно, и в то же время испуганно отпрянула от меня:
— Ты пришелец!!!
— Угадала, пришелец, — грустно усмехнулся я и показал пальцем на небо. — Только не оттуда. Я из двадцатого века.
— Из паландрика? — разочарованно протянула она, однако тут же оживилась. — Нет, паландрик открыли в двадцать втором. Ты пошутил?
— Нисколько. У меня был рак желудка, болезнь считалась неизлечимой. Я уже умирал. И вдруг ни с того, ни с сего очутился в парке Шебико на том месте, где стоял мой дом. Меня увезли в больницу и вылечили. Вот и живу у вас. Как только получил квартиру, сразу прибежал Владимир.
Юлия пристально посмотрела мне в глаза. Я, конечно, страшно смутился, еще сильнее разволновался, сжался в комок.
— История, — неопределенно сказала она. — Проводи меня, Саша.
Мы шли молча. Я не знал, о чем говорить. Но почему Юлия молчит? Расспросила бы о моей жизни в прошлом. Не верит, факт.
— Покажи звезду эпсилон Индейца, — попросил я.
— Она в южном небе.
— А как ты думаешь, спасут Потапова и Попова?
— Каждый человек надеется на их спасение, — ответила Юлия. — Я тоже. Это одна из основных задач и нашего института.
Опять замолчали. Так молча и дошли до дому.
— Зайдем ко мне, — повелительно сказала Юлия.
— Неудобно, — замялся я.
— Не упрямься, — она взяла меня за руку и бесцеремонно потянула за собой. Гляди-ка, силенка чувствуется. Но что это за обращение такое. Я, скорее для вида, возмущенно хмыкнул, и сопротивляться прекратил.
Моложавая женщина поднялась нам навстречу из кресла, и само кресло помогло ей в этом, как бы вытолкнуло.
— Это наш нелюдимый Саша, — представила она меня матери.
Голубая стена куда-то бесшумно уехала, и мы очутились среди карликовых берез и огромных цветущих кактусов. Юлия спросила, какого числа и месяца меня положили в больницу, и включила видофон. В воздухе возникло изображение могучего мужчины с раздвоенной бородкой.
— Что случилось? — настороженно спросил он.
— Тебе знаком этот симпатичный парень, — Юлия кивнула на меня. — У него был рак желудка.
Я видел мужчину впервые, но он, оказывается, знал меня. Вместо ответа на вопрос Юлии, он сначала поздоровался со мной, спросил о самочувствии, а потом ответил:
— Да, девушка, его и привезли к нам. Редчайший случай! Так запустить болезнь. Пришлось делать полную экльстральную регенерацию желудка.
Юлия поблагодарила и выключила видофон. Похоже, она поверила в мое путешествие во времени. Но не совсем, потому что спросила, цела ли моя старинная одежда и можно ли ее посмотреть. Безусловно, майку и трусы я берег как реликвию, связывающую меня с моим временем.
— Понимаешь, Юля, у меня только нижнее белье. Я в нем из постели прибыл. Ну, неприлично же его показывать.
— Не выдумывай. Я обязательно должна посмотреть.
И эта золотоволосая девушка показала свой характер. Я покорно привел ее к себе домой. В ожидании нижнего белья она с любопытством разглядывала безхитростную мебель. Получив майку, Юлия прощупала ткань, просмотрела простроченные швы и осталась, кажется, довольной. И потребовала остальную одежду.
— Юля! — умоляюще взвыл я.
— Ни в одной же майке ты был. Вытаскивай свои трусики.
Это было сказано таким тоном, что я моментально сбегал за трусами. Юлия вытянула из прорези дужку резинки, растянула ее, хлопнула, и попросила меня взять всю одежду с собой. Это просьба меня так удивила, что я в смятении сказал «пожалуйста», а потом вскричал: «Но зачем?»
— Не волнуйся, Саша, — очень мило ответила Юля. — Завтра утром все получишь обратно. Спокойной ночи.
Ну разве не взбаламошная, я бы даже сказал, девчонка. А какая обворожительная, околдовала меня, я и растаял, все как на духу выложил.
Утром взвизгнула дверь, и кто-то мягко вошел в большую комнату. Глянул на часы: половина седьмого. Я обычно встаю в семь. Спрыгнул с постели и выглянул из спальни. Это Юлия.
— Прости. Я тебя разбудила, милый?
— Немножечко, — как-то по глупому ответил я и, скрывшись за дверью, стал быстро одеваться. Гадая, в каком смысле она сказала «милый», вернулся в комнату.
— Я принесла твое белье, — Юлия положила на тумбочку сверток. — А раз уж ты проснулся, то вот заключение экспертизы, — она вынула из складки платья темные бланки.
— Саша, ты необыкновенный человек!
— Феномен, — усмехнулся я.
— Это я и хотела сказать. Я до последней минуты сомневалась в твоем самопроизвольном путешествии во времени, В двадцатом веке это сделать было невозможно. Но вот, пожалуйста, ознакомься, — она положила передо мной бланки и стала объяснять. — Видишь, ткань изготовлена на многозевном бесчелночном станке, который был снят с производства в начале двадцать первого века. Вот характеристика ткани и резины — это двадцатый век. Но, главное, Саша, ткань выпущена всего три года назад, но в то же время по способу производства ей почти четыреста лет. И ткань не постарела, ей фактически три года. Парадокс? Парадокс разрешается лишь при одном условии — перенос во времени. Это и есть доказательство, что ты говоришь правду.
— И что же теперь будет?
— Жизнь будет. А Владимир все знал? Он верил тебе?
— Да. И Тока тоже.
— Ох уж этот Вовка! А с Токи спроса нет, он — добрая безмятежная душа. Тебя, Саша, родные потеряли. Тебе тяжело?
— Грусть иногда находит, вроде как родину покинул. А родных у меня нет, я — детдомовский, к тому же безнадежный холостяк.
— Ты хороший, презабавный парень. Вечером, может, погуляем?
— Обязательно. Я с удовольствием!
Интересно, Юлия тоже, как и Владимир считает меня феноменом. Что они понимают под этим? Как человек я, конечно, самый обыкновенный, не буду говорить, что умный, но и не дурак. А может они имеют в виду человека не как биологический вид, а как некую физическую систему, способную при определенных условиях взаимодействовать со всякими их заумными спиралями и силовыми полями. И в голову полезли дикие мысли. А вдруг я бессмертный. Хотя, какой я бессмертный, когда уже почти умер от рака…стоп, чтобы не разрушить систему, сработала какая-то другая защитная система и перебросила меня, не как человека, а как эту особую систему в будущее, предотвратив тем самым ее неизбежный распад. К добру это или нет — не знаю. Я заставил себя переключится на другое, на более приятное. Юлия приглашает меня на прогулку! И верится и не верится! Эх, полюбила бы она меня! Пусть я физически несовершенен и слаб, пусть у меня простецкая и постная физиономия, пусть ничего не знаю, но зато я — феномен. Почему бы не полюбить феномена? Несбыточные мечты идиота.
Идиота? Но почему я сам себя унижаю? Кто сказал, что у меня постная физиономия? Сам себе в голову вбил. Я взял зеркало и впервые посмотрел в него на себя изучающее. Лицо ничем не примечательное, но и не такое уж, чтобы «караул» кричать. Нос — прямой и габариты в норме, карие глаза хоть и небольшие, но и не щелки, и веки над ними не зависают. Губы нормальные, в меру мясистые. А подбородок даже мужественный. Неплохое лицо! Я улыбнулся и при виде отличных зубов еще более укрепился в своей уверенности. В конце концов, Юлия при встречи назвала меня симпатичным парнем, а сегодня утром сама сказала мне «милый». Вот так-то. Конечно, надежды почти никакой, но и за «почти» надо цепляться.
Юлия — не Владимир, она наверняка раскроет мою невольную тайну. И это, пожалуй, к лучшему. Я шел в институт в сильнейшем волнении, забыв даже предупредить по видофону Владимира, что разоблачен. В лаборатории уже все были на месте и все были чем-то возбуждены. Юлия тоже, несмотря на бессонную ночь, находилась здесь. Видимо, шел серьезный разговор, но при моем появлении наступила тишина, и все уставились на меня, будто увидели какое-то чудо. Один лишь Владимир сидел в сторонке, бледный, поникший и даже не поднял голову, чтобы узнать, почему стало тихо. Похоже, что его прорабатывали за утаивание личности своего консультанта.
Ко мне подошел Добрыня и с улыбкой, укоризненно покачав головой, протянул руку:
— Ну, здравствуй, Александр, добрый ты наш таинственный человек! Мы все о тебе знаем и … не знаем ничего. А пока нас интересует одно: как ты думаешь жить дальше?
— Я бы хотел остаться при лаборатории. Учиться хочу и работать.
Среди сотрудников прошел одобрительный шумок. А Владимир так и сидел застывший, опустив голову.
— Ты правильно, Александр, решил! — обрадовался Добрыня.
— Но только … помощи от меня — сами понимаете. Скорее помехой буду.
— У тебя умелые руки. А знания, что ж, знания ты получишь. Если не секрет, расскажи нам о себе. Мы с удовольствием послушаем.
— Расскажи, — очень ласково попросила Юлия.
Мне подвинули кресло, сами расположились вокруг. Владимира же никто не замечал, будто его здесь и не было. И я понял — бойкот. Стало жалко друга, однако подойти к нему я не осмелился, он не нуждался в утешении и сочувствии. Что же их может интересовать в моей жизни? Мои увлечения, заботы, мечты? Я сказал, что ничего примечательного в моей жизни не было, ничего я не изобрел и не открыл и что каждый из них, наверное, думает, что раньше было интереснее жить, что время такое бурное и прекрасное было, романтика, борьба идей… в общем-то так, но я активно в события не вмешивался, правда, на выборы всегда ходил, голосовал за тех, кому верил, что наладят жизнь, возродят Россию. Подумав, сообщил свои анкетные данные: год рождения, образование среднее, слесарь-газовик (пришлось пояснить, что это такое), любитель фантастики, ну и дальше… не судился, не имею, не награждался. И, конечно, подробно рассказал о своем появлении здесь.
Само собой возник вопрос и о бегемоте, не из двадцатого ли он века? Оживленно заговорили, каких только мыслей не высказывали. Иногда смеялись чьей-нибудь шутке. Я не всегда понимал юмор, но смех был до того заразительный, что и я смеялся не столько над шуткой, сколько над тем, как они смеются. В такие моменты я поглядывал на Владимира — сидит в той же позе, унылый и мрачный. Но изредка, когда ему очень хотелось вступить в разговор, он оживал, но вспомнив о бойкоте, опять мрачнел. Да и кое-кто из сотрудников с трудом сдерживал себя, чтобы не задать Владимиру вопрос. Желая поднять настроение у друга, я громко, во всеуслышание заявил, что хочу работать только с Владимиром.
— Вас опасно объединять, — строго сказал Добрыня, а у самого на губах едва сдерживаемая улыбка.
— Мы исправимся, — заверил я.
— Так мы и поверили, — ответил Добрыня.
— Они обязательно исправятся, — уверенно сказала Юлия.
Я невольно подумал, что вроде бы все умные, серьезные и деловые люди, а сейчас будто играют в детский сад. В подтверждение этому, чувствуя разрядку, Владимир из своего угла этак жалобно и протяжно проскулил:
— Я больше так не буду.
Ну прямо набедокуривший ребенок, которого в угол поставили! Но я уже догадывался, что за этой кажущейся простотой и наигранностью скрывается глубокое психологическое воздействие на человека. Владимира по-настоящему распекли.
— Он так больше не будет, — сказал Добрыня. — Все слышали? Объединим их?
— Пусть объединяются, — согласился Тарас.
Владимир моментально вскочил и прямо на глазах посвежел и порозовел:
— Спасибо, Шурка! Спасибо, друзья! Честное слово, спасибо!
Какое удовольствие работать, не боясь, что тебя в чем-то заподозрят или уличат! Дышать стало легче! Как все решилось быстро и просто. Днем со мной побеседовал Тарас. Он дал сразу понять, что мы с ним говорим на равных, сказал, что я — исключительная личность и им здорово повезло, что я переместился во времени именно в Чите, но он опасается, как бы меня не сманили из института.
— Кто? Куда? — удивился я.
— Есть институты посолиднее нашего, шире размахом. А ученые — народ въедливый и прыткий, охочий до неразгаданных тайн, сманивать начнут.
— А вы никому не сообщайте обо мне.
— Мы, Александр, живем на одном шарике, мы ничего не должны утаивать от самих себя, — назидательно сказал Тарас и хитро прищурился. — Мы же ведь не владимиры.
— Меня никакая сила не сманит и не заберет. Здесь моя родина.
— Отлично! У нас в институте светлые головы, к нам обращаются за консультацией маститые ученые из-за рубежа. Намечается тенденция перемещения российского научного центра пространственников сюда, в Атамановку. Между прочим, Потапов и Попов тоже наши, читинские, правда, они сами из Чары, но какая разница. Ты слышал о них? Я надеюсь на тебя, Александр. Будь построже с Владимиром, он тебя слушаться будет — это меня-то — держи его в кулаке. И вот еще что: тебе надо отдохнуть. Только скажи, и мы все что угодно организуем.
Я бы рад сказать «да», но мне очень хотелось присутствовать при проведении экспериментов, узнать, куда переместился радиопередатчик? И я ответил, что отдохну как-нибудь потом. С чего мне уставать-то?
В лабораторию вбежал запыхавшийся Тока и радостно сообщил, что нашелся хозяин бегемота.
Еще много дней назад по первому каналу всемирной связи было передано сообщение о загадочном появлении у нас бегемота. Отзывов не было. Сегодня послали повторное сообщение, на которое сразу откликнулись из Майами, города на юге полуострова Флорида в США.
Владимир с Добрыней чуть ли не наперегонки побежали в пункт связи при институте и скоро вернулись оттуда весьма довольными.
— К нам вылетели два американца, — сказал Добрыня.
Я думал, что все очертя голову бросятся готовиться к приему гостей, начнут наводить порядок. Но ничего подобного не произошло, никто и пальцем не пошевелил. А вновь углубились в работу, попросив Току узнать, когда прибывает плазмолет для того, чтобы встретить американцев.

Комментариев нет:

Отправить комментарий